Crazy-Travel Crazy-Travel Crazy-Travel

Crazy-Travel

Авторские необычные птешествия в Латинскую Америку и другие континенты

Мы в соц. сетях

TravelCrazy в фэйсбуке
TravelCrazy в твиттере
TravelCrazy в контакте

Введите Ваш e-mail:

Охота на пайяру и петроглифы.Венесуэла.

Читатель вместе с участниками экспедиции отправится на водопад ловить рыбу-вампира, обнаружит загадочные петроглифы, выбитые людьми в скалах тысячи лет назад, и познакомится с муравьями-зомби.

Сразу за большим порогом Урайма, если двигаться вверх по реке, начинаются сплошные джунгли. Голые пятна саванн, которые преобладали на склонах холмов ниже по течению, теперь нет-нет, да и мелькнут ненадолго, но почти сразу полностью пожираются густыми зарослями тропического леса. Тут начинается бескрайнее царство гвианских джунглей, успевших полюбиться мне за предыдущие экспедиции в Венесуэлу. Они зачаровывают не меньше, чем вечнозеленые влажные экваториальные леса Амазонии, где я провел столько времени за последние десять лет.

Но прежде чем откроется путь в относительно спокойное среднее и верхнее течение реки Парагуа, путешественникам необходимо преодолеть порог Урайма. Очень мощный порог, фактически небольшой водопад высотой около двух метров. Пройти его на лодках невозможно, а потому все каноэ перетаскиваются посуху в обход через камни. Сначала из лодок вытаскивают на сушу груз, в последнюю очередь снимают подвесной мотор. Затем всеми силами пассажиров посудину тянут и толкают вверх на крутое нагромождение гладких скал, подкладывая под дно куски тонких древесных стволов и всевозможные палки вместо катков. Для этого надо много людей, как минимум человек десять. Преодоление порога волоком занимает часа три, а то и дольше: зависит от размеров лодки, количества груза, который надо сначала выгрузить, а потом снова загрузить, и числа людей.

Выше Урайма река тоже местами неспокойна, но пороги Арутани, Тарматон, Тоноро и другие в ее среднем течении правильнее назвать стремнинами, которые на моторной лодке проходимы что называется “на раз”.
Ниже водопада русло разбивается на два основных коротких рукава, образуя посредине остров. Левый рукав мельче и представляет собой одну длинную шиверу, мелкую и непроходимую для лодок при низкой воде. Правый рукав хоть и порожист, но здесь глубже и лодки, если не сильно перегружены, спокойно преодолевают стремнины. Остров между двумя рукавами густо порос деревьями и кустарниками, пробираться через которые трудно в значительной степени потому, что растут они на нагромождениях огромных камней. Подвернуть себе ногу, засмотревшись на скользнувшую змею или выскочившего паука, — раз плюнуть. В сухой сезон, в феврале-апреле, уровень воды в реке Парагуа сильно падает и повсюду оголяются песчаные пляжи и непредсказуемые отмели чуть ли не посреди фарватера реки.
Как вы наверняка помните, уважаемый читатель, наша экспедиционная команда оказалась на Гвианском плоскогорье как раз в начале сухого сезона. Потому погода радовала солнцем, берега ниже водопадов белели пляжами на которых индейцы пемон целыми семьями стояли лагерями и в ручную лотками мыли золотой песок. За этим увлекательным занятии они проводили большую часть времени, а оставшуюся либо отдыхали в гамаках, либо ловили пайяру.
Для нашей стоянки мы по совету Рафаэля выбрали небольшой крутой пляж на одной из маленьких проток. Здесь казалось безлюдно, вокруг возвышался лес, а до деревеньки Урайма и торговой лавки было всего минут пять на лодке. До водопада — двадцать, так как каноэ приходилось огибать остров, а нам самим пересекать его пешком дабы не искушать судьбу на стремнинах.
Мы прибыли в Урайму к обеду второго дня, накануне переночевав лагерем на реке Ори. Первое, что поражает здесь — это неимоверное скопление птиц, питающихся рыбой. Черные бразильские бакланы сидели на торчавших из воды стволах деревьев и сушили крылья, смешно изогнув шеи и закинув клювы к небу. На пляжах и мелководье стояли маленькие снежные цапли, а огромные голубые цапли предпочитали держаться под прикрытием густых прибрежных зарослей или на ветвях деревьев. Грифы урубу — десятка два — парили у нас над головами, а некоторые птицы кормились на земле, отыскав на пляжах выброшенную рекой мертвую рыбу. Ниже грифов я заметил два светлых стройных силуэта охотившихся скоп (Pandion haliaetus). Пернатые хищники питаются преимущественно рыбой, почему по-испански эту птицу называют “агила пескадора”, то есть “орел-рыболов”.
Из хищных птиц, не брезгующих сонной и мертвой рыбой, поблизости от водопада держались крикливые желтоголовые каракары (Milvago chimachima) и рыжие рыбные канюки (Busarellus nigricollis). А из типичных рыбоядных птиц, помимо цапель и бакланов, нам на глаза попадались большие и осторожные красногрудые пегие зимородки (Megaceryle torquata) размером с ворону — самые крупные на южноамериканском континенте, и стайки большеклювых крачек (Phaetusa simplex) с огромными желтыми “носами”.
И все это пернатое изобилие сконцентрировалось тут благодаря водопаду, который стал преградой на пути рыбы, пытающейся прорваться в верховья реки и снабжающей собой все окрестное птичье население и не только. Для многих мелких рыбешек здесь заканчивался не только их путь вверх по Парагуа, но и настигала смерть. Часть из них гибла от истощения после бесчисленных попыток вскочить на падающую стену воды. Другие умирали оглушенные каскадами. Третьих выбивали многочисленные птицы. Наконец, самая серьезная опасность таилась глубоко под водой и называлась пайяра. Сильная, стремительная и ненасытная, она стояла ниже водопада на струе в середине русла.
Мы хотели наловить побольше пайяры, чтобы разнообразить ухой наше меню пока стоим на водопаде Урайма и закоптить рыбу на несколько дней впрок. Рафаэль уверял, что это не составит никакого труда. Главное запастись металлическими поводками длиной в полметра, свинцом для грузил, толстой леской, воблерами и блеснами. С собой у нас было три очень легких и коротких углепластовых спиннинга, которые обычно и снабжали нас рыбой. Однако насколько успешно они покажут себя при ловле легендарной пайяры мы не имели ни малейшего представления. Индеец пощупал их, слегка погнул, взглянул на воблеры и выдал свое экспертное заключение: “Пожалуй, сойдут”.
Для многих заядлых рыбаков из Европы, России и Северной Америки пайяра — завидный трофей и мечта всей жизни. Во многом благодаря своему хищному облику и именам, будоражащим воображение, которыми ее окрестили любители красного словца и охочие до сенсаций журналисты. Это и “рыба-вампир”, и “рыба-волк”, и “харацин-вампир” и даже “саблезубая рыба-тигр”. Рекламные видеоролики, гуляющие по интернету, не позволяют усомниться в справедливости этих имен.

В них взволнованные рыбаки-спортсмены, страдающие избыточным весом и пунцовые от солнечных ожогов как многие англосаксы, из последних сил борются с рыбой, то свечкой вылетающей из бурных стремнин, то уходящей вглубь, вот-вот готовой сорваться с крючка, но в конце концов оказывающейся в руках вымотанного борьбой и счастливого рыбака! А уж когда оператор крупным планом показывает зрителю длинные и тонкие, словно кинжалы, клыки пайяры… На этом месте эмоции у обывателя зашкаливают. А у рыбаков, лишь мечтающих сразиться с речным монстром и почувствовать себя героями, еще и слюноотделение возрастает.
Не отстают от телевизионщиков и рекламщики и маркетологами, строчащие рекламные статьи на сайтах компаний, предлагающих организовать рыбалку на страшную пайяру. На одном из них я прочитал буквально следующее:
“Чтобы поймать это исчадие ада необходимо терпение и хладнокровие. Пайяра, когда гонит свою добычу, вылетает на поверхность воды. Вот в это время и надо делать заброс. Это чудовище налетает на приманку, бьет ее и хватает. Даже самые выдержанные рыбаки, не всегда справляются с волнением, охватившим их после увиденной атаки”.
Впечатляет, не так ли? А теперь давайте узнаем, кто же она такая на самом деле, эта демоническая пайяра и как ее ловить.

Вначале я должен уточнить, что под именем “пайяра” известны целых четыре близкородственных вида рыб. Самый крупный из них — скумбриевидный гидролик (Hydrolycus scomberoides) вырастает до метра и более. Второй по величине — краснохвостый гидролик (Hydrolycus armatus) не превышает шестидесяти сантиметров. Третий и четвертый виды — Hydrolycus tatauaia и Hydrolycus wallacei не дотягивают и до полуметра.
В Венесуэле скумбриевидный гидролик известен также под именем “качорра”. Но так как все четыре вида весьма широко распространены в бассейнах Ориноко и Амазонки, то в Перу вы, уважаемый читатель, услышите название “чамбира”. В Эквадоре — “чамбирима”. А о пайяре там и слыхать не слыхивали. В англо- и русскоязычной литературе под пайярой в большинстве случаев подразумевают именно скумбриевидного гидролика, а не более мелкие родственные виды.
Эта сильная и стремительная серебристая рыба принадлежит к роду, научное название которого происходит от двух греческих слов. “Hydr “ — вода и “lykos” — волк. Получается, даже ученые не устояли под воздействием чар внешнего облика пайяры раз окрестили ее “водяным волком”. В Венесуэле она обитает в реках Парагуа, Каура, Карони, Чурун и многих других притоках Ориноко. Рекордная пайяра была выловлена как раз под порогами Урайма 10 февраля 1996 года. Она достигала в длину 117 сантиметров и весила 17,8 килограммов. Но это был действительно исключительный экземпляр! Обычно же скумбриевидный гидролик вырастает сантиметров до шестидесяти-восьмидесяти и весит килограммов три-восемь. Но даже при таких размерах пары рыб хватит за глаза, чтобы за один раз накормить десять человек.
Наиболее примечательная и бросающаяся в глаза особенность пайяры — это две пары страшных клыков. Они торчат у нее из нижней челюсти на бульдожьей морде и отбивают всякое желание снимать рыбу с крючка голыми пальцами. Одна пара из них видна, вторая же скрыта в челюсти в сложенном состоянии. У крупных особей иглообразные клыки достигают 10-15 сантиметров в длину. Так как клыки очень длинные, то природа предусмотрела в верхней челюсти пайяры два отверстия, куда они “убираются”, когда хищник смыкает пасть.
Скумбриевидный гидролик нападает и жрет любую рыбу, которая меньше него размером. Он не брезгует пираньями (Serrasalminae) и даже уличен учеными-ихтиологами в поедании сородичей. Из-за агрессивного характера пайяра нередко нападает даже на добычу, которая в несколько раз крупнее нее и которую она физически не способна съесть при всей своей прожорливости. Та еще зверюга.
В биологии пайяры есть вопросы, ответы на которые только предстоит получить. Например, точно не известно, где и как она мечет икру. Остается загадкой, почему при содержании в аквариумах эта рыба живет от полугода до года, редко чуть дольше даже при идеальных условиях содержания. Не ясны и причины того, что почти сто процентов пайяр в неволе загадочно погибают как только достигают 30 сантиметров в длину. Иными словами, во многом все еще загадочная рыба. Но давайте вернемся на водопад.
Солнце стояло почти над макушкой в зените и изрядно припекало. Мы высадились у скал чуть ниже собственно водопада и за крутым изгибом правого рукава реки. Привязали лодку и, захватив спининги и коробки с рыбацкими принадлежностями, поскакали к месту лова. Скакать было удобнее всего, несмотря на риск навернуться на исполинских скалах, обкатанных и источенных за тысячелетия водой. Поверхность камня так раскалилась на солнце, что поджаривала даже уже успевшие загрубеть ступни. Кое-где в этом плешивом каменном языке, сквозь который с шумом прорывалась река, образовались глубокие бассейны, на дне которых скапливалась дождевая вода. Редкие тощие и корявые кусты и деревца сумели прорасти даже в расщелинах между камнями. Более густые заросли начинались метров за пятьдесят влево, но и там практически все сухие ветки были обрублены и обломаны индейцами, которые здесь часто останавливаются на ночлег, прежде чем преодолеть водопад и продолжить путь вверх или вниз по реке. В очередной раз мы убедились, что наш проводник указал нам правильное место для лагеря ниже по реке. Встань мы здесь, и с поиском дров для костра пришлось бы повозиться.
На нашем и противоположном берегах ловили рыбу несколько индейце пемон лет двадцати-двадцати пяти. Конечно же, пайяру. Причем способом, в высшей степени недостойным столь грозного соперника, если верить все тем же рекламным роликам. Делали они это ловко, отточенными движениями и — главное — продуктивно. Вся их нехитрая снасть заключалась в катушке с намотанными на нее парой сотен метров толстой лески, на конце которой был привязан полуметровый поводок из стальной проволоки, а уже к нему — большая блесна. Ребята со скал с размаха отправляли блесну метров за семьдесят на середину бушующего, ревущего, пенящегося потока и начинали ее потихоньку сматывать. Поклевки у них бывали не на каждом забросе, но через раз или два. Чтобы вытащить одну рыбину им приходилось забрасывать снасть по несколько раз. Тем не менее, рыбалка была успешной, о чем свидетельствовали серебристые полуметровые пайяры с разбитыми в кровь головами, небрежно брошенные на скалы. Глаза их помутнели, чешуя потеряла серебряный блеск, а зубастые пасти неприятно пугали огромными клыками. Над трупами вились мухи и маленькие осы, привлеченные запахом мяса, но рыбаки не придавали этому никакого внимания. Закончив ловить, индейцы подбирали добычу и расходились кто-куда. В конце-концов мы остались одни.

Я не стану описывать в деталях как мы ловили пайяру. Как вы уже догадались, эта рыбалка мало отличается от большинства других, хотя любое действие можно преподнести красиво и до звона натянутых до состояния гитарных струн нервов. Возможно, я просто не чувствую всех тонких эмоциональных оттенков, которые свойственны настоящим рыбакам.
Через два с небольшим часа наш улов состоял из девяти пайяр каждая килограммов по два-три. При этом было потеряно два воблера и один поводок, перекрученный рыбой. Когда хищник чувствует, что в пасти у него острый тройник, он начинает стремительно метаться и виртуозно выпрыгивать из воды, делая свечки. Если стальной поводок или леска уже поизносились, то рыбе после нескольких прыжков удается оборвать их. Поначалу подведенных к камням рыбин мы на индейский манер глушили деревянным чурбаком: желания снимать голыми руками с крючка бьющуюся клыкастую бестию ни у кого даже не возникало. А затем придумали более действенный способ расправляться с добычей, не подвергая опасности собственные конечности.

Для этого мы обзавелись тонким прутом, заточили его с одного конца и просто протыкали жабры пойманной рыбе. На пруте ее же относили подальше на скалы и клали в щель между камнями, где был хотя бы намек на тень. С поврежденными жабрами хищники засыпали в течение трех-четырех минут, переставали клацать пастью и лупить хвостами. Почему индейцы предпочитают более грубый и незатейливый способ убивать рыбу я не знаю. Лупя дубинкой по бьющейся и мечущейся добыче есть хороший шанс перебить леску или сломать блесну, торчащую из пасти. Видимо, просто традиция.
Пока участники экспедиционной команды в азарте и с блеском в глазах обеспечивали всех нас рыбой на ужин, а также на ближайшие дни, мы с Рафаэлем сидели и смотрели за действом. Когда же нам оно порядком надоело, индеец предложил показать мне “рисунки на камнях”.

Спустившись со скалы, мы отошли чуть в сторону и тут на здоровенной глыбе высотой метра полтора увидели их. Щербатая серо-коричневая поверхность была испещрена довольно крупными петроглифами, выбитыми в твердой горной породе. Те, что были обращены к реке, читались достаточно четко. Эта группа из трех фигур представляла собой расположенные горизонтально в линию изображения. Если смотреть на них справа налево, то первый петроглиф представлял собой явную фигуру человека, стоящего анфас, с поднятыми руками и разведенными в стороны и полусогнутыми ногами. На голове у него просматривалось скорее всего украшение, выглядевшее как округлые лепестки цветов, как обычно рисуют дети. На лице угадывались только глаза. Средняя фигура из группы также хорошо сохранилась, но была весьма замысловата и напоминала круглую голову анфас, на которую нацепили нечто, напоминающее замысловатую шляпу или парик с завивающимися по краям спадающими кудрями. В добавок ко всему “шляпу” в районе макушки украшали два округлых “уха”, а на лице — два круглых глаза. Понять, что же это такое, мне не удалось. Как и другим участникам, с которыми мы уже после рыбалки вместе осматривали петроглифы. То нам казалось, что это морда ягуара, то действительно портрет человека в странном головном уборе. К единому мнению так и не пришли, но фигура была явно зоо-антропоморфной, то есть сочетала в себе черты как животного, так и человека, что характерно для древних петроглифов.
Третье и последнее изображение представляло собой фрагмент окружности, но другие детали не читались.
Мы обошли камень и на противоположной стороне также увидели два изображения. Они были мельче, располагались на скошенной внутрь стенке, которая большую часть дня пребывала в тени. Поверхность камня тут была серого цвета, а петроглифы — два — представляли собой круги, в центре которых было что-то выбито. Понять,что именно в хаосе щербин на каменной поверхности мне не удалось.
Я спросил у нашего проводника, что означают эти изображения. Рафаэль честно признался, что не знает. Зато на вопрос, кто же их выбил в камне, индеец абсолютно уверенно ответил, что это были… испанцы. Вот так раз!
Я был готов услышать что-угодно. Что петроглифы выбили предки индейцев пемон или что их оставили после себя те, кто жил в этих краях до прихода пемон. Наконец, даже версия, что это рисунки духов представилась бы мне приемлемым объяснением. Но вот уверенность Рафаэля в том, что их сделали испанцы сотни лет назад показалась мне поразительной. Я перевел слова Рафаэля остальным, но все до последнего выразили сомнения. Было очевидно, что изображениям много сотен, если не тысяч лет, и они своим характером были похожи на те петроглифы, которые обнаружены и описаны в других местах Венесуэлы. Как на Гвианском плоскогорье, так и в венесуэльской Амазонии.
Какие люди оставили здесь странные изображения? Почему именно в этом месте? Что хотели сказать? Для ответа на эти вопросы, уважаемый читатель, нам потребуется совершить небольшой экскурс в далекое прошлое.
На земли, где сегодня расположена Венесуэла, первые люди пришли по разным оценкам около 15-20 тысяч лет до новой эры. Соответственно, этот весьма продолжительный период присутствия человека на севере Южной Америки и его развития для удобства принято делить на четыре этапа или эпохи, каждый из которых характеризуется особенностями социальной организации, отсутствием или наличием гончарства и земледелия и многими другими аспектами. Ни один из них не имеет четких временных границ, так как наряду с племенами, научившимися делать керамику, жили те, что не знали гончарного искусства. Точно также вплоть до сегодняшнего дня в Амазонии существуют племена, ведущие полукочевой образ жизни, тогда как большинство перешло к оседлости.
Первый этап обычно называют палеоиндейским, литическим или эпохой камня. Он длился с 15 тысяч лет до н. э. до 5 тысяч лет до н. э. Это было время охотников на крупных животных и собирателей, проникших на север Южной Америки из Амазонии и Центральной Америки. Они не знали ни керамики, ни земледелия. Для изготовления орудий и оружия использовалась древесина, кость и обработанный камень.
Второй этап, называемый мезоиндейским или архаической эпохой, продолжался с 5 тысяч лет до н. э. — 1000 год до н. э., и характеризуется появлением и развитием земледельцев. Возникают оседлые поселения. Охотники на крупных животных исчезают вместе с исполинскими представителями мегафауны, а их место занимают охотники на более мелкую дичь, рыболовы-собиратели побережья Карибского моря и собиратели внутренних материковых районов. Люди начинают изготавливать посуду из глины.
Третий этап называется формативным. Он продолжался с 1000 год до н. э. по 1500 год н. э. Это время расцвета меновой торговли между племенами Анд, равнинами Льянос и Карибским побережьем. Важнейшими путями сообщения становятся крупные реки, в основном Ориноко. Керамика характеризуется качеством исполнения и многообразием форм. Основные сельскохозяйственные культуры — маниок и кукуруза (Zea mays).
Четвертый этап — с 1500 год н. э. по сегодняшний день в испаноязычной литературе именуется индо-испанским. Появление первых европейцев на территории современной Венесуэлы повлекло за собой бурные и необратимые процессы изменений как в социальной и экономической, так и в культурной жизни племен. Европейская колонизация территорий сопровождалась войнами между колонистами и индейскими племенами и миссионерской деятельностью. Произошел упадок или полное уничтожение многих высокоорганизованных племен. Часть племен распалась на маргинальные группы, которые ушли в тропические леса Гвианского плоскогорья и Амазонии.
Большинство исследователей склоняются к тому, что самые ранние петроглифы на территории современной Венесуэлы можно датировать возрастом около 6 тысяч лет назад. Однако подавляющая часть их на несколько тысяч лет моложе, что ничуть не умаляет их ценности.
Но почему именно здесь, у водопада, тысячи лет назад кто-то выбил в камне странные изображения? Я стою перед глыбой, смотрю на них, и мне трудно представить себе, что десятки веков назад в этом самом месте стояли люди. Они слышали заглушающий все звуки рокот падающей воды, над ними светило жаркое солнце, а берега реки были покрыты все теми же джунглями. Нет, это не поддается разуму! Это за гранью жизни и смерти. Это отпечаток вечности, где слова прошлое и будущее теряют всякий смысл. Но зачем кому-то понадобилось стучать камнем по камню, выбивая узор?
В Венесуэльской Гвиане петроглифы отнюдь не редкость. Они известны также и в Амазонии. Часть из них ни о чем не говорит живущим по близости от них индейцам. Другие, напротив, тесно связаны в их сознании с событиями мифологического прошлого, с годовыми циклами, астрономическим календарем или с духами и шаманами. Но что интересно, едва ли не все из них встречаются в местах, которые и для живущих сегодня индейцев являются священными. И прежде всего, поблизости от рек. А точнее рядом с большими порогами, у водопадов или на огромных каменных скалах, формирующих острова. Нередко с такими местами связаны бытующие по сей день легенды.
Но давайте представим на мгновение, уважаемый читатель, себя на месте человека, пришедшего на земли, где нет других людей, кроме его соплеменников. А это максимум человек тридцать или около того на тот период. Ваше культурное пространство ограничивается родственниками. Это ваш “мир людей”. А повсюду вокруг — непредсказуемые, безлюдные, но полные животными и духами джунгли с возвышающимися вдали исполинскими столовыми горами. На многие-многие дни пути. Это сейчас вы можете посмотреть на карту и примерно представить себе, куда двигаетесь. Это пятьсот и даже тысячу лет назад индейские племена знали, где живут их соседи. А сорок веков назад тут не было никого, и средняя плотность населения не дотягивала даже до сегодняшних 0,5 человек на квадратный километр. И наверняка вам захотелось бы оставить после себя следы вашего присутствия в этом вакууме. Оставить знаки, которые стали бы метками вашей территории, вашего “мира людей”. Знаки, отмечающие важные, священные для вас места на огромной “карте” бескрайних пространств, которую вы бы держали в своей голове и которая бы однажды исчезла бы вместе с вами. Для тех, кто придет в ваш “мир людей” через год, через пять. И этот водопад, бурные струи которого и сегодня изобилуют пайярой, дающей пищу живущим поблизости индейцам, не мог не поразить людей, оказавшихся тут впервые.
Сегодня пемон называют это место “дом пайяры”, и оно священно для них. Проходя мимо порогов, некоторые из них приветственно и на прощание машут рукой хозяину подводного мира Рато, благодаря его за помощь. За то, что не перевернул каноэ или дал людям наловить рыбы.
И тот примечательный петроглиф, изображающий человека с поднятыми руками и разведенными в стороны ногами — это не мужчина. Не шаман и не воин. Это изображение женщины. Олицетворение женского начала, символ той, которая дает жизнь. А жизнь — это в том числе и пища. Не случайно ее изображение похоже на распластавшуюся лягушку. В существующих сегодня и гораздо более поздних по происхождению индейских мифах лягушка — это персонификация как раз женского начала. А разведенные ноги — аналогичные петроглифы мы можем встретить и в других местах на Гвианском плоскогорье — однозначно трактуются большинством исследователей как символ той, которая дает жизнь.
Я смею предположить, что четыре или три тысячи лет назад это место, где мы сегодня стоим и которое дает нам пищу, было столь же изобильным. А скорее всего даже более. Те, кто пришел сюда первыми, были поражены. Для них Урайма представлялась как потрясающий источник жизни. Место, где живет та, которая дает жизнь. И они не могли не отметить его в камне.
Однако остается еще один вопрос: почему наш Рафаэль и не только он убежден, что петроглифы на Урайме дело рук испанских конкистадоров, выбивших их несколько сот лет назад, когда открывали земли Венесуэлы?


У меня есть своя версия, пусть и спорная. Дело в том, что первые индейцы пемон поселились на реке Парагуа в позапрошлом веке, а активная колонизация реки началась лишь в первой половине XX века. Петроглифы на момент появления пемон в районе водопада и порогов Урайма уже были. Испанцы же и метисы по реке Парагуа ходили еще парой веков ранее. Так что нет ничего удивительного в том, что пемон приписывают им создание петроглифов, считая их первыми, кто появился на этой территории.
Девять пайяр, которых ребята — в основном Михаил “Джиппер” и Андрей — сумели выудить из стремнин под водопадом было более чем достаточно, чтобы не остаться голодными вечером и еще пару последующих дней. Выловили бы и еще если бы я не воззвал к совести: нельзя ловить больше рыбы, чем мы сможем съесть и сохранить. Очень плохо, если пайяра протухнет и пропадет без пользы. Индеец поддержал меня, сказав, что при таком раскладе хозяин рыб может рассердиться. Однако и девять рыбин — это очень много. Примите во внимание, что их надо почистить, разделать, сварить или закоптить. А времени до темноты оставалось не так много. Не удивительно, что никто не стал возражать, когда я предложил подарить пару хвостов индейской семье старателей, стоявшей лагерем на острове. На обратном пути мы причалили возле их лагеря, поприветствовали обитателей, лежавших в гамаках, традиционным для пемон “Вакыпыра!” и вручили две пайяры, уточнив, что это подарок. Нас поблагодарили и мы поплыли к своему пляжу.
Остаток дня прошел за разделкой улова под истеричные вопли пары крачек, у которых на облюбованном нами пляже оказалось гнездо. Стоило одному из нас выйти из-под тени деревьев или вылезти из палатки, как птицы принимались носиться над головой и орать. Так продолжалось до темноты, и лишь с заходом солнца беспокойные родители угомонились.
Походы в джунгли за дровами — неотъемлемая часть романтических экспедиционных будней. Пока еще не совсем стемнело, а темнеет на этих широтах минут за двадцать, я пошел нарубить сухих дров. И надо было такому случиться, что именно в тот вечер, когда на костре уже кипела уха, на сковороде ждали своей очереди увесистые куски пайяры и все предвкушали сытный ужин из свежей рыбы под бутылку-другую рома, мне на глаза попалось “это”.
Нет, уважаемый читатель, я не особо брезглив. Правда, в детстве я не переносил пиявок и от одного их вида содержимое желудка просилось наружу. Потом, повзрослев и насмотревшись всяко-разного, я стал даже симпатизировать пиявкам. Но представшее моим глазам в тот вечер зрелище испортило бы аппетит кому-угодно.
Как обычно, я шел по уже сумрачным джунглям, время от времени обрубая мачете мешавшие ветки и отбрасывая в сторону со старой тропки опавшие пальмовые листья. Взгляд привычно скользил по сторонам и по кронам. И тут…
Его называют офиокордицепс (Ophiocordyceps). Звучит, как имя какого-нибудь древнего ящера и столь же непонятно для нормального человека. Он хищный, коварный и безжалостный к своим жертвам. Распространен повсюду в тропическом поясе Земли. Убивает свою жертву медленно. Сначала захватывает и порабощает ее нервную систему. А затем неспешно пожирает изнутри, чтобы в конце-концов разорвать покровы, выпуская на свет новое поколение себе подобных…
Вы уже подумали, уважаемый читатель, что мне хватит рому? Клянусь, на тот момент я и глотка еще не сделал за последние несколько часов. И не курил ничего, кроме сигарет. И тем не менее, на погрызенном, но живом листе, с его нижней стороны передо мной сидел небольшой, плотного сложения рыжевато-черный муравей. Похоже, один из видов муравьев-древоточцев (Camponotus sp.), столь обильных в тропиках. Муравей был абсолютно мертв.
- Ну и что с того? — скажете вы. — Ты что, мертвых насекомых никогда не видел?
Видел. Но мертвый муравей, судорожно вцепившийся челюстями в жилку листа с нижней стороны, словно спрятавшийся от невидимой угрозы, меня напугал. Из его головы росло нечто длинное и тонкое, длиной несколько миллиметров, по цвету чуть более рыжеватое, чем тело муравья. Это “нечто” было плодовым телом офиокордицепса. Частично поврежденный хитиновый панцирь насекомого опутывали паутинки, еще крепче приклеившие его к листу.
От этого зрелища меня всего передернуло внутри. Я невольно представил себя на месте муравья-древоточца. Попробуйте сделать то же самое и вы.
Страшный офиокордицепс — это гриб. Их множество десятков видов, но по крайней мере шесть из них встречаются в джунглях Южной Америки и паразитируют на различных видах муравьев. Начинается все с того, что рассеянные споры гриба попадают на тело муравья и прорастают внутрь него. Они захватывают контроль над нервной системой насекомого, поведение которого резко меняется. Он под руководством гриба покидает сородичей (или же изгоняется ими едва только те замечают, что один из них заражен) и неуверенными шагами, сотрясаемый судорогами, отправляется искать идеальное место, которое необходимо офиокордицепсу для размножения. В понимание гриба идеальное место — это вполне определенная высота над поверхностью земли, затененность от прямых солнечных лучей и повышенный уровень влажности. Поэтому гриб отправляет муравья-зомби вверх по ветке деревца или кустарника на высоту сантиметров 25-30, заставляет его заползти на нижнюю теневую сторону листа и напоследок судорожно вцепиться челюстями в центральную, самую толстую и прочную жилку. При этом усилие, с которым насекомое впивается в лист, в несколько раз превышает возможности нормального, не инфицированного спорами офиокордицепса муравья. Едва гриб добивается надежного закрепления на поверхности листа, он немедленно убивает муравья. Питаясь его внутренностями, офиокордицепс формирует нитеподобное, похожее на сучок или гусеницу плодовое тело, которое прорастает из головы древоточца и распыляет вниз облачко спор, ждущих новых жертв. Но гриб не просто пожирает мертвого муравья изнутри. Попутно он выделяет вещества, которые препятствуют разложению трупа и убивают прочие бактерии и грибы, также охочие до мертвой органики. Таким образом, тело муравья “бальзамируется”.

Поделиться

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Рекомендую к прочтению